Just wondering

Проплаченная революция

2009-12-11T20:23:00Z

picture via http://caricatura.ru/ukol/maslov/781/

         Ленин получал деньги от германского правительства – каждый раз этот факт подается как откровение. В самом простом случае о нем вспоминают, дабы убедить себя в том, что революции не было. Имел место лишь Октябрьский переворот: результат враждебных действий германских спецслужб, направленных на подрыв внутриполитической стабильности России с целью скорейшего выведения ее из войны. Сама же Первая мировая была империалистической войной, развязанной в интересах крупного промышленного капитала. Словом, то, что долгие годы было принято считать движением, направленным против капиталистического строя как такового, на деле представляло собой сугубо капиталистическое предприятие. Это, своего рода, масштабный инвестиционный проект, долгосрочные цели, которого, правда, никто не в состоянии сколько-нибудь ясно очертить, но в краткосрочном плане его задачей было, по-видимому, устранение России из конкурентной борьбы за передел мира на предельно долгий срок.
         Примечательно, что в подобном разоблачении Октябрьской революции задействован концептуальный аппарат именно той идеологии, под знаком которой она вершилась. Связывать базисную логику всех социальных процессов с экономическими интересами и движением капитала – типично марксистский жест в его наиболее демонстративной форме. Выходит, революция увенчалась успехом, по меньшей мере, в области идеологии, если даже ее противники не находят ничего лучшего, чем подвергать ее критике ее же собственными средствами.
         С другой стороны, можно усматривать в распространении идеи «проплаченной революции» окончательное торжество буржуазного мировоззрения, апроприировавшего, наконец, даже классовую борьбу, в результате чего праведный гнев угнетенных превратился в один из видов рискованных и вместе с тем высокодоходных активов. Стоит вспомнить и главный пропагандистский пассаж против оранжевых революций: они спланированы в ЦРУ и оплачены Госдепом США.
         Проще всего было бы подвергнуть такую разоблачительную доктрину марксистскому контрразоблачению в духе «Манифеста коммунистической партии», указав на ограниченность буржуазного сознания. Застывший в своей косности буржуа не способен вообразить никакого действительного мотива человеческих поступков, кроме «бессердечного чистогана», и никакого социального движения, направленного в сторону, противоположную движению потоков капиталовложений. Но, как писали классики, «нужно ли особое глубокомыслие, чтобы понять, что вместе с условиями жизни людей, с их общественными отношениями, с их общественным бытием изменяются также и их представления, взгляды и понятия, – одним словом, их сознание?»
         Все же, нынешняя ситуация отличается от той, в которой создавался «Манифест»: ситуация его возникновения мыслилась как предреволюционная, наша является постреволюционной. Кроме того, революция, о которой идет речь, в конечном итоге потерпела столь сокрушительную неудачу, что спустя без малого сто лет возникают сомнения в том, что она вообще когда-либо имела место. Сейчас отрицание «факта революции» в пользу «факта подкупа» было бы глупо объяснять единственно засилием буржуазной пропаганды, подвергающей историческую реальность чудовищному искажению. Разве нет в самой пролетарской революции ничего такого, что побуждало бы интерпретировать ее как результат некой темной и даже грязной сделки?
         Первым и основным в ряду внушающих подозрение обстоятельств является вопиющее противоречие между продекларированными целями и достигнутыми результатами. Под знаменем марксизма, на котором, по выражению Ж. Деррида, было начертано «обещание радикального освобождения», государство рабочих и крестьян за пару десятилетий создало одну из самых радикальных в истории систем порабощения. Можно долго спорить о том, предполагала ли марксистская теория классовой борьбы практику массовых репрессий, грабительскую коллективизацию и ужасы ГУЛАГа. Одно остается несомненным: Маркс объявил пролетариат прогрессивной социальной силой, в руках которой находится ключ к грядущему счастью всего человечества; и пролетариат охотно в это поверил.
         Масштаб противоречия между целью, которая была поставлена перед пролетариатом, с одной стороны, и его «бытием и сознанием», с другой, как раз соответствует мере расхождения между целями революции и ее реальными достижениями. Создание «ассоциации, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех», возлагалось на тех людей, что не только не были свободными, но и для которых их собственное развитие как класса было ни чем иным, как деградацией в качестве индивидов. Дать рождение новому человеку, отдающему всю свою энергию самореализации в свободной творческой деятельности, должен был исторический тип, дошедший до пределов самоотчуждения, исповедующий «идеал полнейшей праздности» и видящий в предметной деятельности лишь средство для физического выживания.
         Как случилось, что Маркс, столь проницательный во всем, что касалось социальных реалий его времени, делался близоруким всякий раз, как его взгляд обращался в сторону пролетариата? Неужели он вдруг забыл, что чистая негативность – не более чем одна из презираемых им гегелевских абстракций, сам Дух, которого не существует? Разве не знал он, что в его собственном материалистическом мире не бывает чистой негативности, но бывает зато негативность как «следствие», вторичный эффект иной позитивности (В, которое, отличаясь от А, вследствие этого, не есть А) и негативность как оборотная, теневая сторона позитивности той же самой (не-А по отношению к А)?
         Движущей силой известных Марксу революций была буржуазия, представлявшая собой третью силу по отношению к двум антагонистическим классам феодального общества. Не равнозначна ли ставка на пролетариат попытке доверить крепостным крестьянам революционное преобразование феодального мира? Так ли уж «ничтожен» наемный промышленный рабочий в капиталистическом обществе, и разве его пролетарское сознание – это tabula rasa, на которой без искажений может быть отпечатан текст «Манифеста»? Последний как раз показывает, что Маркс отнюдь не был наивен и понимал, что у пролетария уже имеются идеи – и они суть идеи господствующего класса, только представленые в негативном, или, я бы сказал, пародийном ракурсе. (В этой связи было бы интересно проанализировать советские экономические и политические институты и практики как пародию на порядок буржуазного мира.) Об осведомленности авторов «Манифеста» свидетельствует критика ими всех прочих социалистических программ, в которых обнаруживается апология различных черт старого буржуазного или даже феодального порядка, но только воспроизведенного в сильно искаженном, симулятивном виде. Пролетарий не может построить коммунизма, как крестьянин, даже при том, что он страдает от феодального угнетения, не способен осуществить буржуазную революцию.
         На этот случай у марксиста имеется простое возражение: пролетариат как подлинно прогрессивный класс так же, как и в свое время буржуазия, формируется по мере развертывания самой революции. Счастливый, свободный и творческий строитель коммунизма – дитя революции, а не ее вершитель. Стало быть, пролетарий-коммунист – это не тот, кто будет жить при новом строе, его задача не в том, чтобы строить коммунизм, а в том, чтобы бороться с капитализмом. Светлое будущее навсегда останется будущим для революционера и, быть может, станет настоящим для его детей, только при том условии, что они перевернут и отбросят все смыслы, которые еще имели значимость для их отцов. Дети революционного пролетариата чтут своих отцов единственно за то, что они принесли себя в жертву.
         Таким образом, пролетариат в марксистской теории классовой борьбы играет ту же роль, что и в самой что ни на есть буржуазной политэкономии: он олицетворяет абстрактную рабочую силу, которую Маркс мобилизует на борьбу с капиталом так же, как она ранее мобилизовалась на его расширенное воспроизводство. Пролетариат должен быть израсходован в очистительной классовой борьбе, дабы открыть дорогу новому человеку: ни пролетарию, ни буржуа, – тому, кто при старом строе действительно является ничем, ибо еще не рожден и пока лишь смутно мыслим немногими бородатыми философами.
         Ради этого человека Маркс заключает сделку с пролетариатом и платит тем, чем философ только и может платить: актуальным оправданием насилия. Революция действительно была «проплачена», но второй стороной эпохальной сделки, в которой участвовали большевики, было отнюдь не германское правительство, а пролетариат, с которым за полвека до того вступил в деловые переговоры Маркс. За общество свободных индивидуальностей было заплачено правом на диктатуру пролетариата; ценой ниспровержения всех отношений, «в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом» стало признание за угнетенными права на месть, насилие и унижение своих прежних господ.
         Вышло так, что период мести затянулся. Насилие всякий раз оказывается гораздо более привлекательной сферой капиталовложений, чем прогнозируют теоретики революций.

КОРИДОРЫ/ Письмо и гуманизм

2009-11-11T11:59:28Z

Как показывает опыт, не бывает людей, не способных писать. Даже если их письмо не будет изощренным, оно, по крайней мере, может быть письмом автоматическим.

Считается, что автоматическое письмо было изобретено Андре Бретоном и Филиппом Супо, но не является ли его подлинным первооткрывателем Мишель Монтень? Случайно ли вместе с тем, что Монтень выступает одним из ярчайших выразителей идей Возрожденческого гуманизма, а Бретон и Супо работали над своим изобретением в парижском «Отеле Великих Людей»?

Механическая рука, однажды пущенная в ход безвестным инженером, продолжает свои манипуляции, несмотря на то, что ее стальные пальцы захватывают пустоту, не производя никаких изменений в наличной действительности. Мы все равно признаем, что она «работает», даже если ее функционирование сводится к чистому обозначению работы. Так же и письмо может с полным правом называться автоматическим, если оно продолжается вне зависимости от того, указывает ли оно на что-либо реальное. Такое письмо не нацелено на извлечение опыта, целиком полагаясь на волю случая. Автоматической будет не только запись бессознательного бреда, но и запись потока обыденного сознания, запись повседневности – того, что никоим образом не произведено, а было, есть и будет, но что имеет шанс быть замеченным единственно благодаря тому, что оказалось записанным.

Автоматическое письмо разворачивается в безыскусных заметках живых журналов и социальных сетей, и впервые оно оставило свой след не на страницах «Магнитных полей» Бретона и Супо, а в «Опытах» Монтеня, своего рода, живом журнале эпохи Возрождения. С чем еще сравнить это собрание исторических анекдотов и обрывков воспоминаний, перемежаемых вполне банальными нравоучениями, которые в то же время не претендуют на авторитет всеобщего морального закона и даже не имеют силы заповедей для самого их автора? Последняя глава заметок Монтеня жестоко разочарует того, кто ищет в ней каких-либо глубокомысленных философских выводов. Монтень скромно позволяет самим читателям извлекать опыт из своих писаний и тут же делает эту задачу невозможной, нагромождая на нескольких страницах целый ворох прямо противоречащих друг другу заявлений. Убийственное противоречие заключается в том, что, с одной стороны, признается достойной и даже необходимой жизнь в согласии с законами природными и социальными, а, с другой стороны, заведомо тщетной объявляется любая надежда на их установление. Наибольшее, чего можно требовать от каждого из нас, – это «понять, что ты по сути своей своей глуп». Потому «просто жить – не только самое главное, но и самое замечательное из твоих дел». Затем через несколько строк Монтень напоминает, что «лучшее наше творение – жить согласно разуму», которого, как он же намекал чуть выше, у нас «по сути» нет.

Запись пронизанного «здравым смыслом» обыденного сознания с его неспособностью последовательно развернуть хотя бы одну мысль является действительно автоматической во всей ее абсурдности. По отношению к ней абсурдность искусственных попыток ухватить поток чистого опыта, избавленного от результатов оформляющей его деятельности рассудка, целиком избыточна. Опыт авторов «Магнитных полей» и Монтеня равнозначен в том, что он не обращается немедленно в ничто, лишь в силу того, что оказался записанным. В нем самом нет ничего такого, что придавало бы ему значимость, кроме абсолютно немотивированного акта записи. По правде говоря, самого этого опыта нет: из текстов Монтеня и Бретона-Супо нельзя ничего извлечь, в них ничего не утверждается, они ничему не учат. Ввиду их вопиющей бессвязности в них нет смысла. Подобно событиям жизни «обычного человека», приобретающим значимость лишь постольку, поскольку им посчастливилось быть зафиксированными в его дневнике, «Опыты» Монтеня и «Магнитные поля» Бретона-Супо претендуют на осмысленность только благодаря тому, что являют собой зримые следы акта записи, они значат что-то лишь постольку, поскольку обозначают работу означивания. Это набор означающих, каждое из которых отсылает исключительно к самому набору, своего рода, алфавит.

Как языковое сообщество конституируется на основе владения языком, безотносительно к тому, о чем на данном языке говорится, так же и сообщества поклонников Монтеня или сюрреалистов формируются исключительно на основе признания текстов Монтеня или Бретона. Их произведения невозможно ценить за то, что они лучше других выражают что бы то ни было, учат чему-нибудь полезному, открывают ту или иную истину – ничего такого оттуда извлечь невозможно, эти тексты не имеют предмета отличного от них самих.

Монтень, все же, упорно стремится создать впечатление, что вне себя «Опыты» имеют хотя бы один определенный предмет – это сам Монтень. Но чем, собственно, он отличается от остальных представителей своей эпохи или даже всех людей вообще? В чем он сам видит свое особое достоинство и отличие? «В жизни Цезаря мы не найдем большего числа поучительных примеров, чем в нашей собственной», а в жизни автора «Опытов» самое поучительное то, что ему пришло в голову их написать. Он раз за разом напоминает об этом читателю, постоянно подчеркивая, что все на страницах его книги является не более чем выражением скромного мнения обычного человека. Его особое достоинство и даже величие заключается ровно в том же, в чем достоинство и величие любого другого:

Себя считаешь человеком ты, –

И в этом – божества черты.

Таков основной тезис гуманизма, который Монтень приводит в конце своего сочинения, цитируя Плутарха. Достоинство и едва ли не божественное величие человека заключается в том, что он именует себя человеком. Кто именует себя человеком, и есть человек.

Данная гуманистическая формула нуждается в некотором пояснении и уточнении. Подлинный гуманист не просто громогласно объявляет человека высшей ценностью, но и постоянно разоблачает ложные трактовки человеческого, принижающие его достоинство. Для гуманиста унизительна и несправедлива любая трактовка человека, стремящаяся отыскать его сущность и дать ей однозначное определение. Человек не может быть идентифицирован по своему внешнему образу, исходя из каких бы то ни было физиологических характеристик – в этом гуманизм усматривает начало самого примитивного расизма, который низводит до уровня животных всех, кто имеет не тот цвет кожи, разрез глаз или форму черепа. Нельзя сводить человека и к его разумной природе, ведь искусство, религия и многие другие прекрасные и возвышенные феномены культуры иррациональны. Не может человек определяться и через свою социальность, например, как «политическое животное», ведь, с некоторой романтической точки зрения, общество скорее подавляет и нивелирует неповторимую индивидуальность каждого из его членов, являющуюся отличительным признаком человеческого.

Человек – это всегда нечто индивидуальное, не подпадающее под общие определения, а значит, не имеющее какой-то одной четко очерченной природы. Гуманист непрестанно ведет борьбу за это право человека не иметь предзаданного образа и сущности. С его точки зрения, человек – это всякий и каждый, кто вступает в бесконечную тяжбу со всеми остальными за право называться человеком. Человек – это тот, кто безотносительно к своему образу и способу существования закрепляет за собой звание человека. «Человек» – это знак, каждый раз меняющий свое значение в зависимости от того, кто его записывает, и, соответственно, человеческое достоинство придается индивиду уже самим актом его закрепления за собой, актом самоименования. Гуманизм состоит в том, чтобы чествовать каждого, кому довелось собственноручно зарегистрироваться в гостевой книге «Отеля Великих Людей». Монтень, а затем Бретон и Супо автоматизировали процесс регистрации, сделав ее окончательно общедоступной.

Означивание, письмо, совершающееся автоматически даже в отсутствие хоть сколько-нибудь значимого означаемого, и есть собственно человеческая способность; ее задействование рождает человека, который есть не больше и не меньше, чем свое собственное имя.

Rebirth of http://sophistics.livejournal.com/ / КОРИДОРЫ The Intro

2009-11-06T21:26:19Z

Возродим-ка наш ЖЖ! Проект называется "КОРИДОРЫ"

picture via http://somecamerunning.typepad.com/.a/6a00e5523026f5883401156fffd473970c-pi

Плохи те коридоры, в которых нельзя заблудиться. Прямые, как струна, переходы в корпусах МГУ со стройными рядами пронумерованных дверей слишком предсказуемы. Туда стремятся попасть, но, освоившись с расположением аудиторий и кабинетов, радуются любому поводу провести день в каком-нибудь ином месте. Путь шагающего по этим коридорам слишком скоро становится рутинным. Он не предвещает встречи, поскольку не дает для нее заметных ориентиров, способных заставить приостановиться. Люди, которые подолгу находятся здесь, начинают сливаться со стенами, а их речи все труднее отличить от скрипа стульев и шорохов, производимых призрачной аудиторией.

Некоторое время надежду внушали лестничные пролеты в главном здании, имеющие обыкновение обрываться неожиданными тупиками, но впечатление, что вдруг, сам того не желая, пришел куда-то, уничтожалось необходимостью возвращаться обратно по своим же собственным следам.

Гораздо более перспективным оказалось совсем иное место, на первый взгляд, не предвещавшее ничего особенного. Это обычный, такой же прямой, как и все остальные, коридор на четвертом этаже физического корпуса, в который я однажды забрел в поисках тихого места, где можно было бы спокойно скоротать полтора часа за книгой в ожидании начала какого-то мероприятия. Большая часть коридора почти не освещалась, и лишь в его средней части было достаточно светло, чем я и воспользовался, расположившись в полном одиночестве на широкой скамье за круглым деревянным столом.

Рабочий день близился к концу, и на этаже было совсем безлюдно, только иногда в дальнем конце хлопала дверь, звенели ключи, а затем раздавался звук шагов, и на несколько секунд из темноты вырастала фигура кого-то из сотрудников, медленно расходившихся по домам. То, что окружало меня тогда, следовало бы назвать ситуацией случайности.

Легко возразить, что случайность – если уж возникла в ней такая потребность – надо искать на улице и, желательно, в незнакомом городе подальше от дома, в путешествии, а не в хождении по истоптанным вдоль и поперек помещениям образовательного учреждения. Совет вполне очевидный, но он не поможет тому, кто ищет случайности, намеренно им самим инспирированной. Турист на улице незнакомого города никогда не бывает случайным прохожим, он слишком увлечен созерцанием достопримечательностей, которые мечтал увидеть, планируя свою поездку. Даже если ему посчастливится заблудиться, он не может избавиться от сознания необходимости рано или поздно отыскать дорогу домой, поэтому он бежит от неожиданного, а не идет ему навстречу.

В коридоре физфака случайными были не те люди, которые проходили передо мной, вынырнув вдруг из окружающей темноты, а я сам, без особой цели, плана и дела, занявший единственное освещенное место, которое в это время суток они привыкли видеть пустым. Возможно, их посещала мысль о том, что кто-то из нас запутался в распорядке дня: может, они собрались домой слишком рано, либо я напрасно сижу и жду здесь, в то время как все уже уходят.

Чтобы некое место стало местом встречи, оно должно стать местом случайности, ведь встреча бывает лишь первой, то есть незапланированной встречей с новым - все остальное лишь медленное расставание. Как для того, чтобы пространство предвещало встречу, его следует избавить от равномерного освещения и превратить в лабиринт, так и мысль, стремящаяся обнаружить в себе новое, должна признать случайность своего собственного возникновения – случайность, тем более удивительную, что она никогда не происходит без подготовки и усилий самого мыслящего.

Мыслить – значит давать волю случайному. Посмотрим, что из этого выйдет.